Поиск по автору:

Олежа - наш с Димасом друг, веселый парень, он приехал в свое время, кажется, из Екатеринбурга, где он учился в театральном училище и подрабатывал, танцуя по клубам гоу-гоу. Олежа был юн, высок, голубоглаз, талантлив и исключительно прекрасен. Он был моим партнером по сцене, когда Дима из-за работы не мог со мной мотаться, и я помню, как вечерами в баре гамбургского отеля Олежа рассказывал мне, под каким углом нужно надевать кепочку в городе Свирске, где он родился и вырос, и что отвечать, если вдруг подойдут и предъявят. Теперь я точно знаю, что, случись мне вдруг попасть в Свирск, меня сразу идентифицируют как свою.
И вот однажды спорили мы с ним о незыблемости нравственных границ. И я говорю: «Понимаешь, это недопустимо ни при каких условиях, это ведь то же самое, как если бы тебе предложили десять тысяч евро, чтобы ты разделся догола на Дворцовой площади». Это было давно, и в деньгах Олег нуждался сильно.
«Десять тысяч?!» - подскочил он. - Десять?! Да я за тысячу разденусь! И еще и голым домой пойду!»

Lisa Sallier

Соседка по койке вчера попросила пройтись с ней на первый этаж, чтобы забрать у курьера пакет с конфетами для медперсонала. На обратном пути говорю: давай пешком поднимемся. Всего-то третий этаж.
Лифты в больнице ездят медленно-медленно. Сами знаете, пока на каждом этаже не остановятся и не заберут или наоборот не выплюнут кого-нить из себя, не угомонятся и не приедут. «Нет», -говорит, подождём. Приехал лифт. Зашли мы с моей девчушкой, следом таджик-рабочий и дядечка в белом халате и синей шапочке (далее Синяя Шапочка). Сначала лифт нас опустил зачем-то в подвал (видимо давал последний шанс одуматься и пойти ножками), потом закрылся, немного попыхтел поднимаясь вверх и замер. Усё. Устал. Синяя Шапочка прошептал: мы застряли, это очень плохо. И начал … молиться. Мы с подругой переглянулись, вжались в стену, потому, как казалось, что Синяя Шапочка уж точно знал что-то, чего не знаем мы. Он был ближе всех к панели управления наших полётов, но почему-то впал в ступор и ничего не нажимал.
Грю: может вызов нажмем всё-таки?
Жмёт.
Девушка с того конца света начинает вопросы задавать: сколько человек в лифте?
Ответ Синей Шапочки: «вроде пока четверо». Я добавляю «не сомневайтесь. Нас и будет четверо к моменту высвобождения. мы не собираемся тут плодиться».
Девушка: «больные есть?», отвечаю: двое больных, двое пока относительно здоровых.
Синяя Шапочка продолжил причитать: «Господи ты боже мой. Это правда очень плохо.» осталось только добавить, как в кино «мы все умрём» и ЗТМ (ну или конец фильма).
Спрашиваю Синюю Шапочку:
- клаустрофобия?
- нет.
- Вообще, говорю, - надо ходить нам всем пешком побольше и по лестнице в том числе.
- У меня колени болят,- отвечает Синяя Шапочка, - я не смогу.
- Тогда дышем носом и ждём помощи.
Надо отдать должное, подруга моя палаточная за 20-25 ть минут нашего заключения не проронила ни единого слова. А это, знаете ли, конечно не подвиг для неё, но что-то героическое в этом есть!
Таджик сохранял полное спокойствие и лишь улыбался. Пять балов!
Когда нас освободили наконец на том же 1-ом этаже, на третий мы всё таки пошли пешком.

Elena Rifenschtal

Русские топят собак, мужчины там убивают старушек топором, а женщины бросаются под поезд. И этому их обучают в школах. Стоит ли удивляться тому, что у них мёртвые души?

К метафизике вопроса «кем вы себя видите через пять лет?»
Вот объявление в газете "Йоркшир Пост" о том, что семья продаёт дом, в котором жила прошлые семьсот лет (двадцать восемь поколений примерно).
Трогательное замечание от хозяйки дома - продадим семье, которая проживет в этом доме хотя бы один век.

Maxim Goryunov

Мы с другом искали что-то в шкафу его отца, когда я заметил в глубине кучу дорогого электрооборудования — все оно было упаковано. Я спросил друга об этом. Оказалось, что его отец хранит все новые вещи, которые покупает, нераспечатанными примерно год и только после этого начинает ими пользоваться. Друг не знал почему, а мне до сих пор интересно.

dingobiscuits

Работаю спасателем (не МЧС). Зимой дежурю на горнолыжном курорте.
Как-то попалась мне в кабинке гондольного подъемника компания москвичей. Увидели на мне красную форму с белыми крестами. Начали задавать тупые вопросы:
- Что делать, если подъемник остановился?
- Ждать, когда запустят.
- Долго не запускают?
- Звонить спасателям, узнать обстановку. Номер телефона на карточке скипасса есть.
- А если ждать долго и мороз?
- Утеплись, сиди и попеременно напрягай и расслабляй мышцы ануса. Согреешься и геморроя не будет.
(Это реальное упражнение от гипотермии)
Надо было видеть их глаза. Интересно, а что они желали услышать?

Kaukazian

Моей подруге нос сломал муж - рубил дрова, полено отлетело аккурат по носу жене, которая проходила мимо. Ей сделали пластическую операцию, получилась красотка голливудская. Теперь у неë девиз: что ни делается, к лучшему.

Lubov Petrova

- Ну и как он в постели?
- 5 баллов…
- По какой шкале?
- Рихтера…

Всю историю человечество переживает прогресс, и после очередного скачка приходится расхлёбывать неочевидные последствия. В частности, в сфере распространения информации: появление книгопечатания довольно быстро перевело идею "некоторые бабы - ведьмы, их надо выявлять и уничтожать" из категории чьих-то одиноких умствований в категорию "умные люди в умных книгах пишут...". А распространение радио и даже немножко телевидения сделало возможным Гитлера. Без радио он писал бы газетные статьи, столь же нудные, как его программная книжка, а вживую выступал бы перед товарищами в пивной, и до заметного уровня дорос бы к пенсии.
Сейчас возник интернет и соцсети. Последствия явно будут разными, и не всегда приятными.

djatlov

у меня ребёнок в двадцать лет путешествовала в одиночку по Бразилии. Сейчас думаю: как хорошо, что я была ещё намного моложе и глупее и вообще выжила эти месяцы. Когда она посреди ночи сообщила мне, что на последние 5 евро зашла в интернет-кафе в каком-то богом заброшенном городке, чтоб написать мне, что банкомат съел её кредитку, и она не может даже переночевать в гостинице, которую забронировала, то последняя надежда у меня была, что она выживет эти 20 часов, пока я буду до неё добираться Но она справилась (почти) сама. Tам такие люди оказались, что я рыдала уже не от ужаса, а от благодарности. Пожилая женщина прихватила моего ребёнка прямо от банкомата, привела домой, накормила, ей отдали лучшую постель в доме. А с утра она отвела её к автобусной остановке и велела знакомому водителю бесплатно отвезти ребёнка в соседний город, где была некоторая цивилизация, чтоб она могла получить деньги, которые я ей послала через Western Union. А сама бабуля в это время за шкирку приволокла двух полицейских, которые вскрыли банкомат и достали дочкину карточку.
Но если у меня к тому времени ещё и оставалась пара дюжин не седых волос, то в эту ночь они даже не побелели, а выпали к черту от страха и беспомощности.

Irina Hobbensiefken

Скажите, часто ли вы здесь, в Лондоне, вызываете убер? Приезжают исключительно арабы, турки и индусы. Говорят, с акцентом, в основном о мультикультурности нашего современного мира. Начинается разговор обычно с того, что они видят в своем уберовском вызове мое имя, и спрашивают, откуда я.
- Ах, Вадим - это русское имя?
Ну, и потом разговор постепенно переходит на то, что ислам – это мирная религия, и что они, мусульманские жители Лондона, никогда не называют ИГИЛ ИГИЛом. А называют его «они». Чтобы не поощрять «их».
Вот и сегодня.
- Вадим – это какого народа имя? – спросил меня сегодня Тарик, мой уберовский водитель. – Ах, ты из России? Путин – молодец! А, ты только родом из России, а живешь в Америки? Ясно. Путин – диктатор!
- А ты откуда? – спросил я. – Тарик – это иракское имя?
(Я помнил о Тарике Азизе, министре Саддама Хуссейна.)
- О, нет, что ты! – воскликнул Тарик. – Я не араб! Тарик - это просто распространенное имя на всем востоке. Оно же в Коране упоминается, в 86 суре. Очень распространенное! Нет, я – не араб.
- Чем ты занимаешься по жизни, Вадим? – спросил Тарик. – Преподаешь? В школе или колледже? В колледже! Ну, конечно же в колледже! С таким уникальным именем, конечно!
- Если тебя родители назвали Вадимом, - говорил Тарик, - тебя автоматически ждет великая судьба. Так всегда бывает, когда имя редкое. А меня они назвали зачем-то Тариком. И у меня, я подсчитал, есть 28 знакомых, которых тоже Тариками зовут.
- Когда у тебя имя популярное, - продолжал Тарик, - ты себя чувствуешь самым обычным человеком, таким же как все. Если не хуже. И ты уже не штурмуешь высоты. Ты уже с самого детства знаешь, что твой номер – двадцать девять! Ты - просто пешка в руках аллаха. Submit yourself to God!
- А откуда ты, Тарик? – спросил я. – Как, ты из Кашмира? Надо же, знаешь, ты – первый кашмирец, которого я встретил в своей жизни.
- Ха, - воскликнул Тарик. – Это большая честь для меня. Быть твоим первым кашмирцем! Я тебя подвезу по первому классу! Только держись за подлокотники!
- А скажи честно, - засомневался Тарик, - ты, наверное, вообще никогда о моем Кашмире не слышал? Скажи честно, я ничуть не удивлюсь!
- Я не только слышал, - опроверг я. – Я еще и книжку «Клоун Шалимар» читал. Салмана Рушди. И в Нью Йорке я был на лекции Салмана Рушди об истории Кашмира. Удивительная страна! Салман Рушди много говорил о терпимости к другим культурам в Кашмире, об особом пути. Он говорил, что несмотря на Коран, люди в Кашмире запросто всегда ели свинину и пили вино….
- Салман Рушди? - удивился Тарик. – Ты о нем знаешь? Он же вон в том доме живет. Вон в том доме, через дорогу.
- Насколько я знаю, - возразил я, - Салман Рушди живет в Нью Йорке.
- Две недели назад он вызвал убер, - веско сказал Тарик. – И я его от вон того дома до станции Виктория подвозил. И в вызове было написано - Салман Рушди. И он точно такой, как в газетах. Может он на два города живет? На две страны?
- Вадим, - еще раз подтвердил Тарик. – Две недели назад Салман Рушди сидел в том же кресле, в котором сейчас сидишь ты. Он такой жирный и толстый! Еле поместился!
- А о чем вы разговаривали? – спросил я. – Ты ему сказал, что ты его узнал?
- Нет, - ответил Тарик. – Не сказал. Мы всю дорогу молчали. Только в самом конце он сказал, - ну ты и гонишь, Тарик! Я всю дорогу сидел, вцепившись в кресло!
Сказал и ушел. Захлопнул вот эту дверь и направо к станции Виктория наискосок пошел. И потом, через телефон уже, он мне 10 фунтов чаевых дал. Щедрый!
- А чего же ты с ним молчал? – удивился я. – Вроде ты человек открытый, разговорчивый. Странно…
- Понимаешь, - после паузы произнес Тарик. – Он же в романе своем каком-то назвал овец именами жен пророка. Некрасиво. Я смотрел на него, и думал, какой он плохой. Зачем он? Ведь его же потом когда-нибудь обязательно за это покарает аллах. А он об этом и не думает даже, сидит в твоем кресле, и в фейсбук свой что-то строчит. И улыбается. Ему весело, понимаешь ли!
- А потом я подумал, - продолжал Тарик. – Вдруг. Подумал, как хорошо, что я – суннит! Ведь аятолла Хомейни сделал фатву против Салмана Рушди. И если бы я был иранцем и шиитом, я был бы обязан Салмана убить. А как убивают? Я не знаю, я никогда не пробовал. Ведь ислам же – религия мирная. Мы так и приветствуем друг друга – мир тебе. Peace upon you! Но если бы я был шиитом, это было бы моим религиозным долгом. И я сидел, крутил руль, старался на этого Салмана не смотреть. И думал, иншалла, как хорошо, что я – суннит. А он рядом сидит, вот здесь (Тарик похлопал меня по запястью.) Вот. Рядом со мной сидит, и мне надо его вдруг убивать. А как? У меня в багажнике монтировка лежит. Можно остановиться, открыть багажник, взять монтировку. Подойти к его двери левой, открыть ее. Он бы увидел меня и все понял бы. Руками бы закрылся. А я бы сказал: «Аллаху акбар!» И по голове его.
- Можно было не идти к багажнику, - рассказывал Тарик. – Можно просто остановиться на светофоре и руками задушить. Но я никогда раньше не душил человека. Как это делается? Сколько времени нужно душить человека, пока он задохнется? С какой силой? А он бы еще бить меня в ответ начал бы, дергаться, очки бы мне разбил.
- Руками душить трудно, наверное, - рассказывал Тарик. – Смотрю, а шея у него короткая, складки жира, а у меня пальцы короткие. Трудно будет. Но зато у у меня в багажнике кабель есть для аккумулятора. Для джамп старта. В кино они сзади подходят и удавкой душат. Можно было пойти и кабель из багажника достать. И потом заднюю дверь, вон ту. Открыть и сесть за ним. Он бы все понял бы, догадался, но уже поздно было бы.
- Или отвертка, - говорил Тарик. – У меня же в багажнике отвертка тоже есть… Ей можно? Но куда ее втыкать в Салмана, в какое место, чтобы быстро и наверняка?
- Понимаешь, - после паузы произнес Тарик. – Я никогда о таких вещах не думал вообще. Мне 35 лет, и за все 35 лет я никогда не думал даже о маленьком насилии. А тут – представил себя шиитом, и все! Сердце стучит, я об этих вещах думаю, и остановиться не могу. Придумал 12 способов, как его убить, пока ехали.
- Представляешь, Вадим, какая штука жизнь? - повернулся ко мне Тарик. - Представляешь? Ты утром ушел на работу, поцеловал жену, четверых детей. И вдруг - бац! И в один прекрасный момент к тебе в машину садится Салман Рушди. И все! И все, ты уже домой не вернешься. Представляешь?
- Я думаю обо всем этом, - рассказывал Тарик. - Сердце колотится, и я на газ жму. И машина по Лондону несется с дикой скоростью. А Салман сидит рядом, вижу – боится. Телефон свой с фейсбуком отставил в сторону, в подлокотники вцепился.
- Ужас, - искренне сказал я. – Ужас. И что дальше было?
- Ну, что? – продолжал Тарик. – Ничего. Он ушел на станцию Виктория, вон туда, направо наискосок. И я перевел дух. И машину развернул, вокруг клумбы объехал. И поехал домой. После такого уже нельзя работать. В другой раз!
- А по дорогое, - продолжал Тарик. – Я остановился вон возле того паба, через дорогу. Видишь в окне барную стойку? Я за нее сел, заказал себе дринк. Сам же говоришь, что нам, кашмирцам, можно. Иногда. Заказал дринк, потом еще один. Потому что знаешь, как это страшно – убивать?
Тарик остановил машину.
- Вон твоя гостиница светится, - сказал он. - Налево наискосок. Тебе вон туда.
Он уехал. Я немного постоял на мерцающей неоном улице. Потом достал свой телефон, оставил Тарику через убер 10 фунтов чаевых. Как Салман Рушди. И пошел к своей гостинице налево наискосок, уступая дорогу двухэтажному лондонскому автобусу.

Ольшевский Вадим

Подумала, что в моем возрасте вполне уместно на реплику: «У вас такое лицо знакомое», отвечать: «Я раньше в порно снималась,» - и наблюдать за реакцией.

Monika Dussouchet

Была приятельница одна, бельгийка, в прошлом голландка, она родилась и выросла в каких-то тропических голландских колонях. Её рассказы про детство меня завораживали: типа вышла из школы, взяла доску, побежала на океан, и так изо дня в день… Скука! - вздыхала она.
Вспоминаю её каждый раз, приезжая на Гавайи.

Tania Popova

Мало кто помнит, что великие 12 подвигов сына богов Геракла — это 9 эпизодов браконьерства, 2 кражи и сброс отходов в реку. Так чего вы ждёте от героев современных?

Леонид Каганов

Я не то, чтобы артист, но мы работали секретарями на ночных шоу драг-рейсинг-автогонок ещё в нулевых. А там по формату предусмотрены стриптизерши. И мы немедленно выяснили у организаторов, сколько платят стриптизершам, сравнили со своей зп за ту же ночь - и порадовались. Потому что бедные девочки за меньшие деньги холодной туманной ночью работали раздетые, а мы - в тепле, одетые и с кофе.

Татьяна Сачкова

Дама пристраивает котят. Звонит молодой парень, приятный голос, хочет завести котеночка, все прекрасно, уже закупил лотки, миски и переноску. Но она дама опытная и говорит: я перед передачей обработаю его от глистов ядом Стронгхолд. Парень сразу завял и отпал.
Яд Стронгхолд убивает змей. Котенка хотели на корм питону.

Павел Шехтман

У меня подруга работала фитнес-тренером в средиземноморском клубе для нудистов. Приехал дед, пришел на рецепцию голым. Ему сказали, что в ресторан и на рецепцию надо одетым приходить. Дед покорно кивнул, пошел в номер и вернулся в длинной футболке, на которой была напечатана фотография. А на фотографии - он в полный рост, голый.

Lisa Sallier

Пример не в тему, но очень в тему. Обратите внимание, как советские люди ходят по обочинам дорог. Пока на улице - ясный день, они ходят по разному. Но когда наступает ночь, начинается дождь, то по обочинам неосвещенных дорог советские люди в темной одежде ходят исключительно спиной к автомобилям - наплевав на требование ПДД идти лицом. Почему? А потому, что срабатывает глубоко вбитый советский инстинкт: "Если тебя не заметят, самое худшее что с тобой может произойти - тебя собьет машина, и ты умрешь в мучениях. Ничего страшного, по сравнению с тем, что может случиться, если тебя заметят."

I.D.

однажды выкинул только полученную карточку из банка в урну. на входе в здание. засучил рукава, нашел. две девчонки стояли смотрели. подумал еще, хоспадя, видят меня в первый и последний раз. вымыл руки, прихожу в офис. а они там — пришли ко мне на собеседование наниматься на работу в нашу контору.

С. Иоффе

заметил, что мне уже давно не звонят на московскую симку мошенники, хотя раньше звонили по два-три раза в неделю годами.
Вышло интересное наблюдение - симка та была отключена месяца три, нужен был слот под другую. Включил обратно перед новым годом, и с тех пор тишина и ни одного мошенника.
Отличный получается способ вычистить номер из ихних баз.

lavart

На эстрадном фестивале в Индии было весело. За нас платил Институт Гёте, мы с Димой ехали как немецкий дуэт, поэтому никаких россий даже упоминать было нельзя. И вот спрашивают нас исландцы, where, мол, are you from. Мы на голубом глазу рапортуем: from Germany. «Ага, щаз, - говорит «исландец», - я из Германии! так что давай, признавайся». Через минуту спрашивают исландцев, where, опять-таки, are you from. «Фром Айсланд», - говорит мужик. А я сзади язвительно: «Всё он врет!»

Lisa Sallier

Зигмунд Фрейд рассказывал, что придумал технику укладывать своих пациентов на кушетку, потому что не мог выносить, когда на него смотрят другие люди по восемь часов в день.

Небезынтересна история опубликования в СССР роман братьев Стругацких «Обитаемый остров» — рассказ про страну, в которой работают башни облучения, превращающие людей в покорное население. Для того, чтобы книга была напечатана, нужно было показать, что над ней долго и плодотворно работал редактор — тогда в случае чего вся вина ложилась на него — это он пропустил крамолу.
«Обитаемый остров» пробивал через издательство видный критик Самуил Лурье. Он объяснял, что если, допустим, автор давал такой образ: «Трещины будто паутина на старом бетонном покрытии взлетной полосы военного аэродрома», то весь этот образ летел в помойное ведро сразу, без задержки.
Почему? Ну, во-первых, плохое состояние взлетной полосы — это недопустимо. Никаких трещинок на военном бетоне быть не может. А во-вторых, куда важнее: никто не должен знать, из чего сделано покрытие на взлетных полосах наших военных аэродромов. Упомянул бетон — в корзину.
А теперь собственно про творческий метод работы с машинописным текстом Самуила Лурье:
«Я рукопись Стругацких топтал…» — «КАК?» — «Ногами, в ботинках. Приехал к Борису Натановичу на улицу Победы. Разложил на полу листы машинописи, надел ботинки и потоптал листы. Потом снял ботинки. Помял листы и приступил к работе. Я густо зачеркивал одно слово, ставил на полях корректорский значок, писал синоним; если лень было подбирать синоним, писал то же самое слово. Густо зачеркивал абзац, на полях ставил красным вопросительный знак…
Брал неаккуратно оторванный листок бумаги, писал от руки, неразборчиво, или тот же абзац, или абзац с переставленными словами. Приклеивал листок бумаги. Обязательно канцелярским клеем, можно сбоку, можно внизу, тогда через весь текст — стрелка. Я проработал так всю машинопись. И когда пачка грязных, истоптанных, смятых, исчерканных листов с кое-как приклеенными (сбоку, снизу) клочками бумаги, с вопросами на полях, поступила в Главлит, никто и смотреть не стал, что там братья придумали и написали. В набор. Видно же, что редактор работал.

Никита Елисеев

С моей бабушкой, Галиной Николаевной, все разговаривали как-то подчеркнуто уважительно. Она умела себя поставить сразу, не говоря ни единого слова. Но однажды наша соседка Прасковья Моисеевна ей все же нахамила.
- Так! – веско осадила ее бабушка. – Прасковья Моисеевна! А ну-ка отставить этот тон!
Прасковья Моисеевна тут же не только отставила этот тон, но и извинилась.
- Не обращайте внимания, - сказала Прасковья Моисеевна. – Это у меня сейчас депрессия. Это я из-за нее.
- Так, депрессия, - произнесла бабушка, когда Прасковья Моисеевна ушла.
Сказала и достала словарь Даля с полки. В словаре Даля слова депрессия не было. Это же относительно новое слово. В 19 веке люди жили без депрессии.
Зато слово депрессия нашлось в словарях Ожегова и Ушакова. Бабушка ознакомилась с его лексическим значением.
- Разве может депрессия оправдать хамство? – воскликнула бабушка.
- Они все ведут себя как дядя Федор, - хмыкнула бабушка. – Который умер в 68 году от белой горячки. Дядя Федор дрался много. Чуть что – лезет в драку. А милиционер придет, дядя Федор ему справку показывает. О том, что его контузило на фронте. И милиция его всегда отпускала. Контузия все-таки. Так и Прасковья Моисеевна. Нахамит – и на депрессию все валит! У дяди Федора научилась!
- Сейчас время такое, - сказала бабушка. – Контуженные все.

Ольшевский Вадим

Вчера я поссорился с Гиви. Напрочь разругался. Я вчера поехал в даунтаун Бостона, к офтальмологу. Ну и потом к Гиви в мастерскую зашел. Там рядом.
У вас есть знакомый гениальный художник? У меня есть. Гиви - гениальный! И неделю назад он очередной шедевр написал. «Тушение костра» называется. Выдающееся полотно, по-моему.
Три еврея в широкополых черных шляпах, с пейсами, стоят полукругом и сосредоточенно тушат костер с помощью своих обрезанных брандспойтов. Вид снизу, как бы прямо из середины костра. Небо голубое-голубое. Облака белые-белые. А на евреях все черное. А по бокам, да в центре - алые лоскуты пламени. Есть в этом какой-то глубокий исторический смысл. Сюжет, цветовая гамма, перспектива, все поражает. По-моему, совершенно удивительная картина вселенной. И пейсы у всех свисают вниз, как бы с периферии картины к центру. Как бы щупальцы еврейские тянутся к зрителю.
Один тушащий костер еврей сосредоточенно смотрит вниз на свой брандспойт, лицо серьезное, озабоченное. Осознает свою миссию. Другой улыбается по-мальчишески. И, запрокинув голову, блаженно смотрит в небо. Мечтатель. Шляпа назад сдвинута. Третий, видимо главный, раввин может, с самым маленьким брандспойтом, что-то им вдумчиво проповедует. Одной рукой свой брандспойт держит, а другой жестикулирует. Но те двое его не очень слушают. Евреи же! Один-два штриха, а как сразу схвачен национальный характер! Эти евреи никогда никого не слушают, все знают лучше всех. Только говорят и жестикулируют.
- Гиви, - говорю ему я. – Я потрясен. Гениально просто.
- Да ну, - улыбается Гиви. – Ты мне льстишь.
- Ничего я не льщу, - возражаю я. – Это же о нас обо всех. Это же вся наша жизнь – это тушение костра! Ты о просто потрясающе это увидел.
- Ну, пойдем пропустим по стаканчику саперави, - предлагает Гиви. – У меня в холодильнике немного лобио со вчера осталось, очень кстати.
- У тебя в картине есть одна неточность, - замечаю я Гиви после трех стаканчиков. – У евреев пейсы всегда по часовой стрелке закручены. Это у них в торе такое правило есть. Правило буравчика называется. «Клаль шель буравчик» на иврите.
- Вот, - говорю я, хотя и вижу, что уже Гиви темнеет лицом. – А у тебя у них пейсы против часовой стрелки.
- А не пойти ли тебе со своими замечаниями в одно место? – спрашивает Гиви.
Вижу – обиделся.
- Иди в жопу, - говорит. – В жопу иди!
Поругались, короче. Эта еврейская тема всегда такая, многие обычно ругаются. Стоит только заговорить!
А сегодня с утра я набираю Гиви. Надо же помириться... Что мы, из-за какой-то несчастной часовой стрелки разговаривать перестанем? Мы же выше этого!
- Гиви не хочет с тобой разговаривать, - говорит мне Сара. Жена его очередная. Гиви на всех из нашей местной синагоги женится. Помешан на еврейках по какой-то причине. Уже четвертая жена.
- Дай Гиви трубочку, - говорю я. – Я мириться звоню. Ерунда же на постном масле.
- Ерунда? – восклицает Сара. – Ерунда? Хорошенькая ерунда! Из-за тебя Гиви уже сутки писать не может. Он обычно ложится на диван, закрывает глаза. И у него перед глазами сразу образы мелькать начинают. А он за ними наблюдает. Лежит полчаса, наблюдает, а потом встает, и к холсту. Зарисовывать.
- Ты вчера ушел, - говорит Сара. - А он теперь из-за тебя не может на диване лежать.
- Только лягу, - говорит. – Только глаза закрою, как перед глазами отвратительная рожа Ольшевского мелькать начинает.
- Ты подумай, - говорит Сара. – Нафига ты ему нужен?
- Художника нужно хвалить! – говорит Сара. – Хвалить! У них же и так жизнь сложная!
- А чего это у Гиви жизнь сложная? – спрашиваю я. Работа есть, мастерская есть. Жена замечательная! Ты!
- Ох, - вздыхает Сара. – Это ты верно сказал. Но если бы я у него была первая! Если бы он на мне сразу женился! Если бы!
- Я замечательная, это ты верно подметил, - говорит Сара. - А вот его бывшая жена - не очень. Это же он на тушении костра любовников Ривки нарисовал. Вот же беспутная женщина! И Гиви до сих пор с этой болью не может справиться. Что она с половиной синагогы спала.
- И Гиви его терапевт, - говорит Сара. – Его терапевт сказал ему, что Ривкины измены можно преодолеть только через творчество. Не бежать от мысли об ее изменах, а наоборот, из огня да в полымя, понимаешь? Все, что его мучает – на холст!
- Для Гиви это очень личная картина, понимаешь? – уже мирно говорит Сара. – Эти же евреи на картине, они не простой костер гасят. Они гасят костер Гивиной любви! А тут ты, с твоей критикой.
- Дай Гиви трубочку, - говорю я. – Я хочу ему кое-что сказать.
- Ну? – говорит Гиви. – Чего тебе?
- Знаешь, - говорю задумчиво. – Я вчера ошибался. А сегодня я порылся в литературе, и выяснил. Это в северном полушарии пейсы по часовой завивают. А в южном – против. Так что у тебя, думаю, нет отступления от реальности в картине. Потому что в южном полушарии сила Кориолиса в другую сторону направлена. На иврите это «клаль шель буравчик даром» называется.
- Точно! – восклицает Гиви. – Точно! Это у меня бразильские евреи! Я же три года назад был в Сан-Паулу. И у меня там идея картины родилась. Я лег там на кровать в гостинице. Закрыл глаза. И тут у меня эти их еврейские брандспойты перед глазами как замелькают!
- Ты заходи в гости, - говорит Гиви. – Пропустим пару стаканчиков кинзмариули. Обсудим силу Кориолиса. Заходи!

Ольшевский Вадим

- Мама сказала, что я много ем и мало работаю
- Какая-то она не твоя мама. Какая-то она мама жены.

Однажды известный американский математик Пол Ричард Халмош приехал с визитом в СССР. В частности, он посетил Одессу, для того, чтобы встретиться с выдающимся математиком Марком Григорьевичем Крейном. Рассказ о своем визите Халмош описал в своей статье в Заметках Американского Математического Общества, и там есть один забавный абзац. Халмош пишет о том, что в конце встречи Крейн передал ему десяток конвертов с письмами к американским математикам. Крейн просил Халмоша наклеить в Америке марки на конверты и разослать адресатам. С едва уловимой иронией Халмош добавляет, что на следующий день он пошел на советскую почту, наклеил советские марки, и отослал. Халмош намекал на то, что Крейн, видимо, жил небогато, и хотел сэкономить на марках.
Но людям, жившим в СССР, было очевидно то, что Крейн не хотел светиться. Он не хотел, чтобы факт его переписки с заграницей попал в его досье в КГБ. А наивный Халмош на самом деле Крейна заложил.

Ольшевский Вадим

Много лет назад, дочке было года 4, мой идейный свёкор инициировал прогулку по Красной площади. Катька прибежала ко мне с вытаращенными глазами и сообщила «Там солдаты стоят по стойке смертно!!!!»

Анна Ковалёва

- Поговорите с Рабиновичем. Рабинович вам все разъяснит.
- С каким Рабиновичем?
- С любым.

У парикмахера Йоргоса золотые руки и безупречное чувство стиля. Карьеру он начал в модном салоне в чопорном районе Колонаки, но скоро понял, что не хочет красить, а хочет только стричь. Поэтому он уволился и открыл свой собственный салончик в анархистской Эксархии. Его и салоном сложно назвать – это маленькая, насквозь прокуренная комнатка со стеклянной стеной. Внутри два кресла, зеркало, диван и пара-тройка стульев. На стене висят ути и бузуки – греческие струнные инструменты, а также фотография «отчего» дома в деревне на горах Пелопоннеса.
Днем Йоргос стриг, а вечером с компанией клиентов – друзей, играл музыку, пел и курил, и не только табак. Я ходила к нему в те времена, он делал очень сложные, искусные стрижки. Однажды встретила его после концерта в Иродио – в ковбойской шляпе, на высоком мотоцикле… Красавец. С течением времени концертов и гашиша становилось все больше, а стрижки делались все быстрее и короче. Случайных клиентов у Йоргоса уже практически не было. Приходили свои, рассаживались на диване, на стульях, курили и ждали вечера. Иногда стриглись, чтобы Йоргосу было чем оплатить аренду, но в основном занимались философией, музыкой и разговорами.
Один из завсегдатаев, Пантелис, жил в трейлере возле реки. Общался, в основном, с лягушками и ящерицами, людей не жаловал, но для Йоргоса и его клуба делал исключение. «Это единственные теплокровные на Земле, которым я симпатизирую», – признавался он.
Они сидят рядом, как селедки в бочке, годами. Сроднились, как семья. Переживают и заботятся друг о друге.
– Тебя почему вчера не было, Пантелис?
– Я в полиции был. Мне штраф пришел за нарушение общественной тишины, я и пошел в участок.
– Заплатил штраф?
– Да. А еще меня приговорили к году тюрьмы условно.
– Что-то многовато за тишину. А! ты нагрубил полицейскому?
– Когда я кому-то грубил? – обижается Пантелис. – Я его ударил!
… Сам Йоргос с годами осунулся, побледнел. От цветущего ковбоя «Мальборо», которого я знала когда-то, осталась только его тень. Он не женился, мама его недавно умерла.
– Как ты, друг, – спросила его, – как ты живешь?
– Хорошо, – искренне ответил он. – Мне все нравится. У меня любимая работа. Без мамы одиноко, но у меня есть друзья. И я много думаю, много говорю.
– А что твои друзья? Они тоже умеют думать и говорить?
– Нет, – рассмеялся Йоргос. – Их голова не умеет думать. Но их сердце – поёт!

Ekaterina Phyodorova

чел знакомый уехал в отпуск с семьей а перед тем как уехать затарил холодильник мясом. приезжает через пару недель а в квартире вонь стоит. оказалось соседка бабушка выключила им электричество типа че просто так будет мотать они же в отпуске. короче знакомый сразу холодильник выкинул вместе с содержимым.